Не красна изба стихами
Jun. 27th, 2020 07:34 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
bantaputu"Откуда травишки?" - "С газона, вестимо. Отец, слышишь: косит, а я отвожу".
У кого как, а у меня так. В этом живом деле есть определённый порядок. А вот в искусстве порядка нет.
Под искусством я имею в виду опыт разговора. То искусство, за которое отвечает (перед Вечностью) Министерство культуры, возглавляемое добродетельной Ольгой Борисовной Любимовой, и которое, по логике вещей, должно бы называться Министерством искусства (а лучше - "изящных искусств"), это искусство я сегодня буду понимать как саморазвивающееся множество опытов разговора, ставящее эксперименты и дающее нам пригодные формы и методы. А сам я буду говорить об искусстве как о множестве, содержащем в себе множество предыдущее, но также и все иные беседы, которые мы ведём между собой. В определённом приближении такое определение роднит искусство с понятием культуры, в широком смысле. И здесь нужно давать определение культуры, в "широком" смысле. А заодно и в "узком". Пока я окончательно не запутался в терминологии, перейду, наконец, к делу.
Искусство переживает кризис формы и жанра, вещей, тесно связанных между собой. Глядя на историю вопроса, можно подумать, что начало кризису положил достопочтенный Александр Сергеевич Пушкин, опрометчиво отдав мальчикам в забаву четырёхстопный ямб. С той поры в деле развития и углубления кризиса были достигнуты огромные (можно даже сказать "погромные") успехи. Не растекаясь мысию по древу, скажу прямо: будьте осторожны, говоря что бы то ни было. Любое высказывание может быть и при условии его интересности непременно будет отдеконструировано, отпародировано, оболгано, опошлено, опсихоанализировано и лайяй. Любая форма будет обращена в свою противоположность, изгажена и заслонена какой-нибудь мерзостью. Любой жанр будет подан как дефективный и достойный внимания лишь умственно отсталых. Стоит Вам поставить где-нибудь памятник, или хотя бы забор, как чёрт-ти откуда понатащат всякого сору, завалят Ваше произведение и напишут сверху "BLM" или "блям" - так что прикрытие срама рекламой "Единой России" будет казаться Вам приемлемым избавлением.
Любую Вашу Мадонну, нежность и печаль Вашего сердца, отрисуют в виде госпожи Симпсон, оклеят надписями "Курение убивает!", ославят "штампованной" фабричной продукцией, обвинят в краже авторских прав и опишут как движимое имущество, и облаят пенноротой критикой. Всё говоримое мной в полной мере относится к выражению личных переживаний, включая трагические, к самоопределению в характере, любви, профессии, нации, религии и сладкой газированной воде. Стоит Вам заявить: "Я есть это!", как у "этого" немедленно найдут эквиваленты в борделе, фаланстёре, доме умалишённых, в тюрьме и лично в нацистской Германии. Спасения от сего нет. Передавая любую мысль Вы можете быть уверены, что таковая может быть представлена Вашей аудитории в самом отвратительном и извращённом виде - без нарушения при этом логики и взаимосвязи вещей.
Иногда я думаю, что современное увлечение нецензурной бранью, в том числе в искусстве, связано со стремлением людей совершать высказывания, не поддающиеся дальнейшей принудительной деградации - поскольку в таких случаях деградировать далее некуда. Это поиск "неразменного рубля", попытка уподобиться мужу, строящему дом свой на камне. Все остальные фундаменты, увы, легко дискредитируются.
Любая форма есть сосуд, в который могут налить что-то нехорошее. С жанрами та же беда. Если Вы будете серьёзны, Вам скажут: "Улыбнись! Не будь занудой! Смотри на вещи проще!" Если Вы станете шутить, Вам укажут на глупость и неуместность хихиканья. Начнёте танцевать - скажут: "Тут храм!" Станете молиться - запляшут перед Вами чёртиками. Любой способ выражения мысли и чувства в наше время очень уязвим перед опытными искусниками в разрушении человеческого.
"В начале было Слово, и Слово было с Богом, и это Слово может быть использовано против Него".
Что делать, Чернышевский? Куда идти, Господи? Возможно, нам может оказаться полезной приблудная, но вполне философская мысль о том, что истина не имеет формы, и тем более не имеет жанра. Форма и жанр есть условия для возможности разговора, необходимые для введения внимающих в пригодное к восприятию состояние. Однако, есть ещё одна вещь, способная выполнять ту же функцию. Это свойство. Своих не нужно вводить в тему и настроение формой и жанром, они и так готовы Вас слушать. А с чужими и говорить особенно не о чем.
Свойство есть надёжная замена поддающимся дискредитации форме и жанру. Свойство, по определению, выводит группу людей за рамки общества, ставя их вне общественной критики. Соответственно, и разговор со своими не может быть подвержен обесцениванию "со стороны". Извне беседа свояков выглядит бессмыслицей; "Все слова понятны, а предмет разговора неясен".
Таким образом, вопрос: "Как говорить?" можно заменить вопросом: "С кем говорить?" Если этот второй вопрос решён в пользу свойства, то технические и организационные детали беседы оказываются вне рамок форм и жанров - изначально предназначенных для обращения к случайным зрителям, таким, как толпа на рыночной площади.
Не разговаривайте с кем попало, и да не возымеете сраму. Не мечите бисера своего перед свиньями, а почему - о том в старой книге написано.
_*_*_*_*_*_*_*_
Из всего вышеприведённого мудрствования есть исключения. Определённые классические формы настолько хороши сами по себе, что облагороживают любое содержание и всегда извинительны. "Золотое сечение", кривая Фибоначчи, ордерная архитектура неизменно "работают". Даже тогда, когда на их фоне скачут толпы обезьян. В этом случае прекрасные вещи помогают ярче увидеть, что перед нами именно обезьяны, а не "борцы за правое дело", например.
Среди форм, к которым хотя бы в какой-то степени, хотя бы поверхностно, следует, по возможности, приближаться, присутствует рондо.
В этом патетическом месте пристойно вспомнить классическое:
"Откуда дровишки?" - "Сарай разобрали. Отца, слышишь: лупят, а я убежал".
"А красна петухами", да.
У кого как, а у меня так. В этом живом деле есть определённый порядок. А вот в искусстве порядка нет.
Под искусством я имею в виду опыт разговора. То искусство, за которое отвечает (перед Вечностью) Министерство культуры, возглавляемое добродетельной Ольгой Борисовной Любимовой, и которое, по логике вещей, должно бы называться Министерством искусства (а лучше - "изящных искусств"), это искусство я сегодня буду понимать как саморазвивающееся множество опытов разговора, ставящее эксперименты и дающее нам пригодные формы и методы. А сам я буду говорить об искусстве как о множестве, содержащем в себе множество предыдущее, но также и все иные беседы, которые мы ведём между собой. В определённом приближении такое определение роднит искусство с понятием культуры, в широком смысле. И здесь нужно давать определение культуры, в "широком" смысле. А заодно и в "узком". Пока я окончательно не запутался в терминологии, перейду, наконец, к делу.
Искусство переживает кризис формы и жанра, вещей, тесно связанных между собой. Глядя на историю вопроса, можно подумать, что начало кризису положил достопочтенный Александр Сергеевич Пушкин, опрометчиво отдав мальчикам в забаву четырёхстопный ямб. С той поры в деле развития и углубления кризиса были достигнуты огромные (можно даже сказать "погромные") успехи. Не растекаясь мысию по древу, скажу прямо: будьте осторожны, говоря что бы то ни было. Любое высказывание может быть и при условии его интересности непременно будет отдеконструировано, отпародировано, оболгано, опошлено, опсихоанализировано и лайяй. Любая форма будет обращена в свою противоположность, изгажена и заслонена какой-нибудь мерзостью. Любой жанр будет подан как дефективный и достойный внимания лишь умственно отсталых. Стоит Вам поставить где-нибудь памятник, или хотя бы забор, как чёрт-ти откуда понатащат всякого сору, завалят Ваше произведение и напишут сверху "BLM" или "блям" - так что прикрытие срама рекламой "Единой России" будет казаться Вам приемлемым избавлением.
Любую Вашу Мадонну, нежность и печаль Вашего сердца, отрисуют в виде госпожи Симпсон, оклеят надписями "Курение убивает!", ославят "штампованной" фабричной продукцией, обвинят в краже авторских прав и опишут как движимое имущество, и облаят пенноротой критикой. Всё говоримое мной в полной мере относится к выражению личных переживаний, включая трагические, к самоопределению в характере, любви, профессии, нации, религии и сладкой газированной воде. Стоит Вам заявить: "Я есть это!", как у "этого" немедленно найдут эквиваленты в борделе, фаланстёре, доме умалишённых, в тюрьме и лично в нацистской Германии. Спасения от сего нет. Передавая любую мысль Вы можете быть уверены, что таковая может быть представлена Вашей аудитории в самом отвратительном и извращённом виде - без нарушения при этом логики и взаимосвязи вещей.
Иногда я думаю, что современное увлечение нецензурной бранью, в том числе в искусстве, связано со стремлением людей совершать высказывания, не поддающиеся дальнейшей принудительной деградации - поскольку в таких случаях деградировать далее некуда. Это поиск "неразменного рубля", попытка уподобиться мужу, строящему дом свой на камне. Все остальные фундаменты, увы, легко дискредитируются.
Любая форма есть сосуд, в который могут налить что-то нехорошее. С жанрами та же беда. Если Вы будете серьёзны, Вам скажут: "Улыбнись! Не будь занудой! Смотри на вещи проще!" Если Вы станете шутить, Вам укажут на глупость и неуместность хихиканья. Начнёте танцевать - скажут: "Тут храм!" Станете молиться - запляшут перед Вами чёртиками. Любой способ выражения мысли и чувства в наше время очень уязвим перед опытными искусниками в разрушении человеческого.
"В начале было Слово, и Слово было с Богом, и это Слово может быть использовано против Него".
Что делать, Чернышевский? Куда идти, Господи? Возможно, нам может оказаться полезной приблудная, но вполне философская мысль о том, что истина не имеет формы, и тем более не имеет жанра. Форма и жанр есть условия для возможности разговора, необходимые для введения внимающих в пригодное к восприятию состояние. Однако, есть ещё одна вещь, способная выполнять ту же функцию. Это свойство. Своих не нужно вводить в тему и настроение формой и жанром, они и так готовы Вас слушать. А с чужими и говорить особенно не о чем.
Свойство есть надёжная замена поддающимся дискредитации форме и жанру. Свойство, по определению, выводит группу людей за рамки общества, ставя их вне общественной критики. Соответственно, и разговор со своими не может быть подвержен обесцениванию "со стороны". Извне беседа свояков выглядит бессмыслицей; "Все слова понятны, а предмет разговора неясен".
Таким образом, вопрос: "Как говорить?" можно заменить вопросом: "С кем говорить?" Если этот второй вопрос решён в пользу свойства, то технические и организационные детали беседы оказываются вне рамок форм и жанров - изначально предназначенных для обращения к случайным зрителям, таким, как толпа на рыночной площади.
Не разговаривайте с кем попало, и да не возымеете сраму. Не мечите бисера своего перед свиньями, а почему - о том в старой книге написано.
_*_*_*_*_*_*_*_
Из всего вышеприведённого мудрствования есть исключения. Определённые классические формы настолько хороши сами по себе, что облагороживают любое содержание и всегда извинительны. "Золотое сечение", кривая Фибоначчи, ордерная архитектура неизменно "работают". Даже тогда, когда на их фоне скачут толпы обезьян. В этом случае прекрасные вещи помогают ярче увидеть, что перед нами именно обезьяны, а не "борцы за правое дело", например.
Среди форм, к которым хотя бы в какой-то степени, хотя бы поверхностно, следует, по возможности, приближаться, присутствует рондо.
В этом патетическом месте пристойно вспомнить классическое:
"Откуда дровишки?" - "Сарай разобрали. Отца, слышишь: лупят, а я убежал".
"А красна петухами", да.
